Копирование
материалов сервера
без разрешения фонда запрещено
Дорогой наш Капитан. Книга о Викторе Конецком
Составитель Татьяна Акулова-Конецкая
Издательство «Текст», Москва, в мае 2004 года выпустило сборник «Дорогой наш Капитан. Книга о Викторе Конецком»; авторы сборника – профессиональные литераторы и моряки, друзья и товарищи, читатели, пристально следившие за творческой жизнью писателя. Среди них есть и те, кто успел сказать своё слово о Викторе Викторовиче ещё при его жизни. Это также и первая попытка собрать воедино воспоминания всех, у кого глубокой скорбью отозвалась в душе земная потеря дорогого человека и любимого писателя.
В настоящее время ведётся подготовка нового издания сборника.
Ваши воспоминания и размышления могут послужить материалом для создания будущей большой книги о моряке, писателе и художнике.
Составитель Татьяна Акулова-Конецкая
Редактор Игорь Кузьмичев
Виктор Конецкий задумывал подготовить книгу на основе материалов своего архива, даже название придумал — ироническое — «Барашки». «Барашки» — это пена... По словарю: «белая пена на гребнях волн, образующаяся в результате опрокидывания гребней волн под действием ветра; тоже: зайчики, беляки, белоголовцы, белки, белыши, бель, завой, кудри».
К сожалению, такую книгу Виктор Викторович подготовить не успел... Правда, была книга «Кляксы на старых промокашках», в которой он поместил кое-какие «кляксы-барашки»...
Виктор Конецкий не работал «в стол». В его архиве нет законченных произведений, не печатавшихся при жизни писателя. Исключение — ранние рассказы, сценарии и заметки, не попавшие в широкий читательский обиход. Переиздавать свои ранние произведения, полагая, что «к художественности они никакого отношения не имеют», Конецкий не любил, но в них не в меньшей степени, чем в остальных, отразилась его творческая биография.
Виктор Конецкий был убежден, что и письма, и дневниковые записи, не вошедшие в его путевые книги, материалы выступлений и высказывания в прессе по различным общественным проблемам можно считать подлинным документом времени. И сегодня, перечитывая письма, листая старые газеты и дневники Виктора Викторовича, ловлю себя на мысли, что писатель по-прежнему говорит с нами — настолько четко уловима интонация, его голос, так узнаваема в каждой строчке его страстная натура, так еще близко сказанное им.
И название «Барашки» оставляю — в первой, главной, части книги.
Вторая часть книги включает читательские отклики и воспоминания о Викторе Конецком близких ему по духу людей.
В приложении впервые печатается литературный сценарий кинокомедии «Через звезды к терниям».
Вышла в свет новая книга Виктора Конецкого - отрывки из дневников, не публиковавшиеся ранее рассказы, комментарии, переписка с родными, друзьями, читателями
Знаю, что в Таллинне, вообще в Эстонии есть немало людей, которые помнят и любят Конецкого, зачитывались его книгами, встречались с ним во время его наездов в республику или еще в те времена, когда он, старпом или капитан, заходил со своим судном в Таллиннский порт. Думаю, им, этим людям, будет интересно узнать об этой новой книге, вышедшей после смерти писателя. Татьяна Акулова, вдова, верный товарищ, любящая женщина, помощник Виктора Викторовича во многих его делах, прислала мне ее из Петербурга. Она же и является составителем этой книги. В послесловии к ней она написала, что в конце жизни Виктор Конецкий не раз думал о том, чтобы подготовить книгу на основе своего огромного архива. Но этот замысел так и не был осуществлен. Так вот новая книга и есть попытка создать посмертную «ненаписанную автобиографию» на основе многих материалов, оставшихся после него.
Я знаю Виктора многие годы, мой муж учился вместе с ним, он был на нашей свадьбе как друг, как близкий человек, мы и потом встречались с ним во время своих приездов в Ленинград, если он, конечно, не оказывался где-нибудь у берегов Индонезии или возле архипелага Каргадос, словом, где-нибудь в Индийском, Атлантическом или Тихом океанах. Мне всегда казалось, что он не мог не плавать. Да, наверное, так и было. Он перестал писать, когда перестал плавать, а когда не смог писать и плавать, не смог и жить… В послесловии к одной из своих книг он рассказывал, как создавалась эта книга: «Воспоминания тихо шумели во мне, как штилевой прибой в гальке. Я писал о прошлых рейсах, о далеких морях и океанах, а под окном спали сухопутные собаки на холодной траве… Ничего, утешал я себя, глядя на Шалопая (одну из собак. — Н.К.), еще меня занесет на Вайгач и в бухту Варнека, еще стравим цепи в малахитовую воду этой каменной холодной бухты, еще хватит на это желания, и времени, и сил». Он писал об этом со странной, щемяще-пронзительной интонацией. Эта его особая, свойственная только ему интонация ощущается во всех его книгах, она трогает до глубины души, до острой боли в сердце, не давая уйти от книги, оторваться от нее.
Борис Блинов, моряк и писатель, главный редактор альманаха «Мурманский берег», в своей статье, посвященной Конецкому, рассказывал, что не успел на похороны Виктора Викторовича. Приехал в Петербург на девятый день. Они с Татьяной Акуловой пошли на Смоленское кладбище. Свежая могила утопала в цветах, венках и лентах. «В.В. с портрета прощально взирал на нас, в глазах у него был покой, все понимающая грусть. Чуть заметная ирония трогала сухие губы, словно не все еще сказал, не все понял, не все услышал…»
Странно, быть может, но эти слова оказались на редкость точными, правдивыми. После смерти Конецкого выходит уже третья книга, и в каждой из них он раскрывается как-то особенно. И я, знавшая его около 40 лет, каждый раз изумляюсь до спазм в горле. Неужели это тот самый насмешливый и ироничный человек? Конечно, мы знали, что он надежен, что он — друг… Когда наша дочь попала в автокатастрофу и лежала в больнице, будучи в тяжелом состоянии, он, совсем уже больной, не выходивший из квартиры, звонил почти каждый день, спрашивал, не нужна ли помощь, предлагал «пустить шапку по кругу», если не хватает денег.
Мы всегда знали, что он интереснейший человек, слушать его можно было часами, особенно, когда осенним или зимним вечером в полумраке квартиры, под неярким светом настольной лампы он начинал размышлять о жизни, о смерти, он говорил о ней довольно часто. Быть может, потому что повидал в своей жизни всякого, пережил страшные ситуации, о которых пытался забыть, но которые, очевидно, бередили, мучили его душу до самого конца. Но, Боже мой, разве могли мы себе представить, сколько щемящей нежности таится в нем, таком, казалось бы, насмешливом, колючем? И горькое чувство утраты, раскаяния, что не успели спросить его о чем-то важном, понять до конца, томит и мучает до сих пор, и, наверное, будет мучить всю оставшуюся жизнь.
Но разве можно было понять его до конца? Наверное, каждый понимал его частично, как-то по-своему. Лучше всего он раскрывался в своих книгах. Порой поражает, трогает бесконечно, иногда, наверное, даже пугает та удивительная, безоглядная смелость, с которой он обнажал свою душу. И это, а также его наблюдения над жизнью, над людьми, природой делают его романы-путешествия настоящими, глубочайшими книгами о жизни, о времени, о человечестве. И ты, поражаясь тонкости и глубине его наблюдений, погружаешься в эти его размышления с головой.
Вот и эту, новую книгу не хочется выпускать из рук. Конецкий в ней снова иной. И ты с тревожным любопытством следишь за этими его превращениями.
Вот он смешно рассказывает историю, популярную в годы его курсантской юности. Какой-то курсант познакомился на танцах с девушкой. И девушка, наверное, сразу полюбила его, и они даже поцеловались где-нибудь за портьерой. А когда расставались, девушка спросила, как можно найти его в училище, она хочет повидать его еще до следующей субботы, потому что семь дней — это ужасно длинный срок. А курсант был веселым парнем, и девушка, вероятно, нравилась ему меньше, чем он ей. И он сказал: «Приходи на проходную и спроси Ваню Крузенштерна, меня все знают…»
И девушка пришла уже в понедельник и спросила у дежурного мичмана Ваню Крузенштерна. Дежурный взял девушку за руку, вывел ее на набережную и показал на памятник: «Иди к этому памятнику. Твой парень там…» И она пересекла набережную, ступая по мокрому асфальту своими единственными туфельками на каблуках. И все оглядывалась по сторонам, мечтая поскорее увидеть своего Ваню. И наконец прочитала надпись на цоколе: «Первому русскому плавателю вокруг света Ивану Крузенштерну». Адмирал добро глядел мимо нее, и кортик неподвижно висел у его левого бедра.
Виктор рассказывает о Славе Колпакове, погибшем своем друге, лежащем сейчас на Русском кладбище в Палдиски. А в конце пишет: «Я устал от воспоминаний». Да, это действительно нелегкое дело, вот и я сейчас не могу унять сердце, не могу остановить перо, хотя понимаю, что людям, помнящим и любящим Конецкого, лучше прочитать эту книгу, его письма, которые трогают так, что сжимается горло, прочитать письма писателей и читателей к нему.
Отдельной главой — письма Виктора Шкловского к Конецкому и его, Виктора, ответы. Острый, неожиданный и всегда парадоксальный Шкловский очень нежен в своих письмах. В одном из них он называет Конецкого «очень хорошим и печальным писателем». В другом письме он сообщает, что «дочь берет меня с опасением, как ручную гранату. Наше спасение только в нас самих, в ветре, который нас несет, сохраняя принудительную молодость. Она потом тяжела, как доспехи…»
Вспоминаю, как Виктор Викторович со смехом рассказывал, что французы особо почитают в России двух писателей: Конецкого и Шкловского. Им говорили об этом во Франции, куда они одними из первых советских писателей были приглашены личным письмом президента Франции.
Они шутили в письмах и смеялись друг над другом. И этим смехом, шутками скрывали беспокойство друг о друге. «Пить, Вика, надо соразмерив голод, лед, походы, казармы… Отнеситесь к себе так, как люди к книгам. Пожалейте человечество». Это Шкловский — Конецкому. Письма хочется цитировать и цитировать, они о жизни, о нынешних днях, но это и настоящая литература.
А вот еще из Конецкого. Интервью, данное им «Общей газете», было опубликовано за полгода до его смерти. «Писатель, лишенный оптимизма, вреден для общества. Бумага, как ничто другое, впитывает проблемы, настроения, горькие размышления и передает все это читателю. И хоть я по натуре пессимист, но что Россия выстоит, у меня сомнений нет…»
А читательские письма, тоже выделенные в отдельную главу, письма, взволнованные, благодарные, сердитые, тоже воссоздают образ Конецкого. По-своему…
Вот Иван Евдокимов, капитан дальнего плавания: «Глава была дочитана до конца, и с этого момента я был уже не один в этом мире со своими проблемами… Не знаю, как это объяснить, но одиночества и безысходности в душе больше не было».
«Викторыч, здравствуй. В свои 43 — открыл тебя. Ты мне нужен. У тебя морда простая. Ругайся, как хочешь, с Аксеновым, но за Виктора Некрасова — спасибо. Перечитал все твое…» Это Юрий Артюхов, матрос-спасатель, солдат, сантехник, учитель, начальник снабжения завода в городе Сумы.
Таких писем множество. С ним спорят, его благословляют, ему поклоняются, на него сердятся. И — разговаривают, как с близким человеком. Жаль, бесконечно жаль, что его уже нет. Но он, оказывается, живет, его жизнь продолжается в литературе, в письмах разных людей, в их, нашей памяти… И это здорово…
Прогулка с Виктором Конецким по Петербургу
С посещением четырех далеко не самых достопримечательных мест
Анатолий Ходоровский
В отечественной литературе всегда было достаточно писателей, которых современники и потомки считали певцами города на Неве. И не важно, как он назывался -- Петербург, Петроград или Ленинград. Вспоминается знакомое с детства стихотворение Самуила Маршака:
Давно стихами говорит Нева. Страницей Гоголя ложится Невский. Весь Летний сад - Онегина глава. О Блоке вспоминают Острова, А по Разъезжей бродит Достоевский.
На первый взгляд, Виктора Конецкого сложно отнести к тем, кто воспевал Ленинград и, уж тем более, Санкт-Петербург. На страницах его книг – море, друзья, среди которых очень много москвичей, на картинах – натюрморты, цветы, природа. Но город все же появляется, ненавязчиво, иногда как бы случайно, но от этого не менее значимо. Вот Новая Голландия из окна его дома на канале Круштейна.
Становится страшно от его воспоминаний о блокадном Ленинграде, его промерзших домах и улицах. Куда реже появляется Петроградка, где Виктор Викторович прожил почти половину жизни. Говорят, что он не очень-то любил этот район, сохраняя верность «каналу». И все же рискну отправиться в виртуальное путешествие с Конецким по Петербургу, а может быть и по Ленинграду.
Проспект Ветеранов
Мое заочное знакомство с Конецким состоялось далеко от Адмиралтейского канала и Петроградской стороны – на Юго-Западе. Обычные панельные «хрущевки» в нескольких остановках общественного транспорта от конечной станции метро «Проспект Ветеранов». Часть из них превращены в общежития Кировского завода. Превращение нехитрое – в обычную трешку с проходной комнатой вместо семьи простых ленинградских тружеников заселяют человек восемь «лимитчиков», без которых промышленная мощь города Ленина была никак не возможна.
И неправда, что в СССР на заводы и фабрики привлекали только рабочий класс «с временной пропиской». Здесь вместе собирались совершенно разные люди. Люмпенизированные пролетарии со всей России – кроме беспробудной пьянки и секса в проходной комнате, главное развлечение – стрельба из самодельной пушки спичками по солдатикам, в центре города практически никогда не бывают. Выпускники питерских вузов и присланные со всей страны инженеры – театры, музеи, выставки, желание сбежать подальше от первых.
Известный в прошлом спортсмен, а затем – тренер заводского спортклуба – отдельная комната, потрясающая библиотека, часть из которой привезена с соревнований за рубежом. Именно здесь в конце 70-х, в гостях у своего старшего брата, молодого специалиста-выпускника провинциального университета, я и получил доступ в эту удивительную библиотеку – Булгаков, Солженицын и доселе неизвестный мне писатель Конецкий.
Читая Виктора Викторовича, я хохотал так, что бессмертным наследием Фомы Фомича заинтересовался пролетариат, который книг не читал в принципе. Ведь многочисленных донцовых, устиновых и прочих детективных тогда не издавали, а массовые авторы того времени (классики и не только марксизма-ленинизма) мало кого интересовали. Конецкий, бывший культовым писателем для интеллигенции того времени, мог легко приобщить к книге откровенного люмпена.
Еще меня тогда потрясло, что в обстановке страшного застоя, когда штурм поддонов с сосисками в универсаме «Таллин» был каждодневной реальностью, а полки книжных магазинов ломились от творений Леонида Ильича, можно не просто писать ТАК, но и умудряться это издавать. Причем, не спустя годы, а практически сразу же. Ведь это написано о бессмертном драйвере Фоме Фомиче Фомичеве в конце 70-х: «Читая написанное, он, как я уже объяснял, никогда не вникал в смысл и суть, никогда ничего не понимал из произносимого, ибо еще и вел борьбу с челюстями». Вспомните, дикцию генерального секретаря ЦК КПСС, председателя Президиума Верховного Совета СССР, председателя Совета обороны, четырежды Героя (пятый раз – от Болгарии), маршала Советского Союза… «А Фома Фомич, абсолютно уверенный в благонамеренности своего текста № 1, читал его бесстрастно и монотонно, как дьяк по тысяча первому покойнику. И эта спокойная и добро-торжественная интонация спасла Фомича. Он уверен был, что зачитывает товарищам начальникам о превышении его экипажем планов и увеличении подписки на газету «Водный транспорт»! А нес — про инвалютные сверхурочные!»
Наверное, как и Фому Фомича от публичного изгнания ото всюду, произведения Виктора Викторовича от многолетнего лежания на полке цензора спасали интонации. Конецкого никак нельзя считать диссидентом, а язык его книг – совершенно не Эзопов. Он просто писал не об удручающей жизни на суше, а о море, в котором есть свои Фомы Фомичи, но этот мир все же казался далеким, недоступным, совершенно иным.
Адмиралтейский канал
Величественную недоступность всего морского я очень остро ощутил во время своей первой традиционной для любого гостя города на Неве прогулки по рекам и каналам.
Прогулочный пароходик мог лишь чуть-чуть подойти к манящему своей запущенностью комплексу зданий из красного кирпича. Экскурсовод поясняет – объект министерства обороны. Построенная еще при Петре I для нужд военно-морского флота, названная в честь полюбившейся царю-реформатору страны – Новая Голландия. Загадочный остров в центре Ленинграда, попасть на который невозможно и, в том числе и этим, привлекающий и манящий. Это сегодня, обходя его по периметру минут за двадцать, я понимаю, что не так уж он и велик. А лет 25 назад он казался мне очень большим и от этого еще более загадочным.
Лично Виктора Викторовича я не знал, но мне кажется, что близость Новой Голландии во многом и предрешило его судьбу. Не прямо, а исподволь – долгий путь в море изначально обуславливался не романтикой, а банальной нуждой. Но нельзя жить рядом с Новой Голландией и быть равнодушным к морю.
А еще адрес: канал Круштейна, дом 9. Для справки. Круштейн Карл Яковлевич (1887—1921), большевик с марта 191 7года, балтийский матрос из Таллина, участник первой мировой и гражданской войны. Весной 1919 года отозван в Петербург и назначен комиссаром главного управления гидрографии, с октября 1921года - комиссар главного управления мореплавания. 3 ноября 1921 убит в Петербурге эсером-террористом. В 1922 году его именем Адмиралтейский канал и два моста через него.
Даже горячий красный эстонский матрос, в честь которого переименовали простоявший два столетия до этого канал, оказался главным мореплавателем революционной России. Вот и не верь в судьбу после этого.
Сейчас, приезжая в Петербург, я стараюсь попасть на Адмиралтейский канал и всегда с содраганием думаю – как больно было бы Виктору Викторовичу от осознания того, что происходит с Новой Голландией. Да, вековая запущенность не могла не привести к столь печальному результату. Но ведь не было даже попытки восстановить хотя бы минимально-исторический облик! Вердикт прост и понятен – снести и построить нечто современное. Суперсовременное, с участием «супер»-архитекторов. Но даже если все так и будет – «супер», загадочность, поразившая меня много лет назад, исчезнет навсегда. Да, переживал бы Виктор Викторович. Впрочем, слово «переживал» вряд ли подходит….
Петроградка
Я всегда любил Петроградку и особенно Большой проспект. Вышел из метро «Петроградская», построенной по принципу бомбоубежища, и на тебя сразу подуло вольным балтийским ветерком, замешанном на северном модерне и неоклассицизме. Налево пойдешь – на немного вычурный Каменоостровский (тогда еще Кировский) попадешь, прямо пойдешь – на Большой выйдешь. Здесь все попроще, но в нарочитой неброскости бывших доходных домов есть свой шарм.
А еще удивительные названия улиц, пересекающих Большой проспект. Сперва – Ординарная, обычная то есть. За ней Плуталова, Бармалеева и Подрезова. Потом – Подковырова и Полозова. Ну а уж за ними, по советской традиции – Владимира Ильича Ленина. Фамилии чем-то напоминают сказку, за исключением последней, конечно. Эта твердо ассоциируется с былью.
Много лет спустя узнал, что землевладелец и майор Степан Бармалеев, дал свое имя не только улице, но и персонажу известной всем с детства сказки Чуковского – Бармалею. Оставим историческую точность исследователям творчества писателя, но рискну предположить, что примерно моим путем (с обязательным заходом в соответствующие заведения, о которых речь еще впереди) прогуливался Корней Иванович, обдумывая своего Айболита. И вполне вероятно, что потом добрым словом вспомнил прогулку по Петроградке. Теперь многие многие поколения детей знакомы с далеко не самым злым, но все же Бармалеем.
Может быть, остальные были неизвестными революционерами, как рабочий Сергей Иванович Подковыров, живший на Петроградке и героически павший в 1919 году в бою с белогвардейцами под Петергофом. Нет, вроде бы не революционерами были, иначе, почему нет традиционных табличек, рассказывающих об их мужестве и героизме? А какая, собственно, разница, кем они все были, лучше зайти в котлетную на Подрезова. Вспоминается старая ленинградская шутка: котлетная – это место, где одни пьют, а другие – закусывают.
Подрезов, был коллегой Бармалеева – владельцем доходных домов, а уж Полозов и вовсе антисоциальным элементом – известнейшим владельцем питейных заведений. Так что уже не один век, и не только я так прогуливаюсь по Петроградке. После захода на Подрезова я всегда посещал шляпный магазин между Полозова и Ленина. Если не попадал на обед. Даже когда обеденный перерыв стал в новой капиталистической России анахронизмом, шляпный на Большом традициям изменять не стал – с 14-00 до 15-00 – обед. Уже нет шляпного магазина – на его месте зал игральных автоматов, а вот на месте котлетной на Подрезова уже много лет работает чебуречная. Нехитрые интерьеры, по-прежнему, там пьют и закусывают. Одна беда – шляпы или кепки потом не купишь. И, думаю, что Виктор Викторович, как человек любивший кепки, со мной бы согласился. Ведь он куда чаще, чем я прогуливался по маршруту: метро «Петроградская» - улица Ленина.
О том, что писатель Конецкий обитает где-то на Петроградке, я узнал почти сразу же после знакомства с его книгами. О том, что он живет на улице Ленина, я прочел много лет спустя, в «Огурце навырез»: «Живу я на улице Ленина, на шестом этаже, и к каждым именинам великого вождя лицевую часть нашего дома красят. Маляров подбирают из числа ударников коммунистического труда. И вот люлька с маляром остановилась возле моего окна. Чтобы показать Аверченко свой демократизм, я открыл форточку и сказал работяге, который висел за бортом моего дома, что могу предложить ему чай, кофе и яйцо всмятку. Он вежливо отказался, объяснив, что с утра уже принял пятьсот грамм мадеры.
— Ни в одной развитой стране мира я не видел, чтобы рабочие начинали день с мадеры! — оживился Аверченко. — Разрешите побриться вашей бритвой?»
Улица Ленина – место удивительное. И не только потому, что здесь жили Ульяновы, у которых останавливался не только Ленин, но и Сталин. Ведь здесь обитали куда более приятные люди – Ахматова, Конецкий, Даль. А еще сейчас Ленина то ли переименовали обратно в Широкую, то ли не переименовали. И по-прежнему ходит по улице Ленина автобус №1. Есть у нее и удивительная топонимическая особенность – до нее Большой проспект пересекают лишь улицы, названные в честь людей, а после нее – в честь географических названий: Лахтинская, Гатчинская, Ораниенбаумская, Стрельнинская, Колпинская, Ижорская, Рыбацкая, Ропшинская. Вот и получается, что крутится все вокруг Ленина: сперва – история, а потом география.
Вообще, чудное это место – Большой проспект Петроградки, даже улицы на нем почти убереглись от неизбежных при смене исторических вех переименований. Не миновала этой участи Павловская, которая зачем-то стала Мончегорской. А еще эта часть Петроградки удивительно органично вплетает в себя архитектурное разностилье. Здесь и дом, который построил и сам стал в нем сам жить мастер модерна и неоклассицизма, архитектор Александр Львович Лишневский (и сегодняшняя запущенность не может его испортить), а в двух шагах – типовая школа советской постройки, рядом удивительное по простоте здание неизвестного мастера-ремесленника XIX века. А глубине дворов – детский садик, переделанный не менее безвестным архитектором в питерский офис крупной российской нефтяной компании. И не стремился этот мастер в середине 90-х удивить Петроградку своим величием, а просто очеловечил пустовавший детсад. Впрочем, о грядущем величии в питерской архитектуре речь пойдет чуть позже. И даже типичный «новодел» из стекла и бетона здесь не смотрится откровенно убого.
А своеобразным гимном этого района можно назвать песню известной питерской художницы и писательницы Юлии Беломлинской «Петроградская»:
Подковырова, Плуталова, Подрезова Ой, пойду, пойду гулять по кабакам Хоть какого бы мне - старого, облезлого В эту ноченьку найти бы мужика!
Подковырова, Плуталова, Подрезова Духом водошным несет из-под земли Многих здесь подковырнули, да подрезали Заплутали, закрутили, замели!
Подковырова, Подрезова, Плуталова Наливают нынче водки, да вина Пожалей ты мои ноженьки усталые Петроградская, родная сторона!
А ведь есть еще и Шамшева. Ну, где такое может произойти – в советское время побыла эта улица два года Житомирской, а потом ей опять вернули первозданное имя. И не чье-нибудь, а известного владельца питейного заведения Шамшина, которое и носила со дня основания, т. е. с 1858 года. Только на Петроградке.
Вообще-то ресторанная тема особенная для Большого проспекта. Сергей Довлатов рассказывал, что как его приняли за Куприна. Однажды он, выпив лишнего, ехал в автобусе. Рядом сидела девушка. Он заговорил с ней. Просто чтобы уберечься от распада. В это время автобус проезжал мимо ресторана «Приморский", на углу Рыбацкой улицы и Большого проспекта. Бывший «Чванова».
- Любимый ресторан Куприна! - заметил Довлатов.
Девушка отодвинулась и проговорила: - Оно и видно, молодой человек. Оно и видно.
Увы, нет больше ни «Приморского», ни «Чванова» -- на их месте странный набор одежных лавок, аптеки и секс-шопа. Но и в этом сочетании есть некий символ сегодняшнего дня.
А Виктор Викторович прогуливался этим же путем по Петроградке с вернувшимся к нему из небытия писателем Аркадием Аверченко на страницах «Огурца навырез»:
«В сквере угол Лахтинской и проспекта Щорса на пересечку нашему курсу поднялся с садовой скамейки ханыга. Трезвый, видок угнетенный, лет тридцати пяти, с бородкой клочьями.
Или закурить попросит, или мелочи — это закон. Намазан я для этакой публики какой-то флюоресцирующей краской.
Все точно.
— Дай, отец, рублишко! — Это ко мне. — Двадцать шестого марта из заключения вышел, без работы сижу, опять воровать идти? Дай, отец, рублишко!… Высыпаю горсть мелочи.
Отстал, поблагодарил даже чувствительно. Какой-то инстинкт говорил, что он сейчас пожрать купит, а не выпивку: настоящее несчастье и горе прошло на пересекающемся курсе.
— Вы ему подали, потому что боялись? — спросил Аркадий Тимофеевич.
— Нет, любезный гражданин, из привычки. И по жалости.
— Он бывший заключенный?
— Заключенных у нас нет. Есть только осужденные.
— Гм. И давно?»
Пусть и не стала родной для Виктора Викторовича Петроградка, может быть, и любил он до конца жизни вид из дома на канале на Новую Голландию, но дух того места, где жил передавал очень точно. И не только Петроградки, а и города на Неве.
Охта
Когда изредка удавалось выкроить время, не поспать и посмотреть разводящиеся мосты, я всегда заворожено смотрел не столько на ажурные их своды (хотя по образованию и являюсь их строителем), сколько на плавное, но при этом немного поспешное (мосты ведь разводятся ненадолго) движение под ними рассвеченных огнями речных судов. Они караваном горделиво уходят куда-то вдаль, оставляя за собой, казалось, неизгладимый след на темной невской воде. И опять вспоминается Конецкий. «Наш СТ тупым носом давил Неву, пересиливая ее течение. И уже надвигались ажурные конструкции Охтинского моста. Как странно ощущаешь родной город, когда идешь вверх по Неве в глухой ночи. Я первый раз шел так не пассажиром; стоял на крыше рубки, обвеваемый теплым летним ветром. И мне казалось, что этот ветер дует из прошлых веков. Знаете состояние человека, который после обеденного компота все не может разгрызть абрикосовую косточку? Она вертится у него во рту, отвлекая внимание. А человеку надо делать серьезную работу. И вот он не может почему-то расстаться с косточкой, выплюнуть ее. Хотя и понимает, что главное сейчас — забыть о ней и заняться делом. Мне надо было помогать капитану, а в голове вертелись остатки школьных знаний по истории. Мы проходили Большой Охтинский мост в неразводной левобережной части. Именно здесь была шведская крепость Ниеншанц. Вот здесь, где стоят теперь дежурные ночные трамваи, дожидаясь, когда мы пройдем мосты».
Может быть, именно этой ночью, совсем рядом, в глубине Среднеохтинского проспекта, начинающемся как раз от бывшей шведской крепости, в далеко не архитектурном шедевре – доме под номером 42, корпус первый, квартира 22, переживал свою неудачу от незабитого в стену гвоздя очень известный сегодня мужчина. Вообще-то, я его понимаю, ибо сам всегда тяжело переживаю, если гвоздь отказывается идти в стену или, что еще хуже, решительно разрушает ее. Злюсь, ругаюсь, раздражая этим свою жену и дочь, и всегда долго помню свою неудачу. Вдвойне обидно, если происходит это на глазах женщин. Потом, уже отойдя от первого приступа беспомощной ярости, понимаю, что пора заменить видавшую виды дрель на мощный и современный агрегат, под названием перфоратор, желательно производства ведущей европейской фирмы, а не какую-нибудь дешевенькую отечественную или китайскую подделку под известную западную марку.
И не плохо, чтобы дизайн у нее был современный. Ведь этот прибор должен не только помочь мужчине избежать позора поражения в неизбежной борьбе со стеной, но и может придать свежую эстетику полке, на которой он и пролежит большую часть своей жизни.
Нет, честное слово, я понимаю далеко не тривиальную логику президента Путина, которую он сам весьма подробно объяснил: «То, где собираются строить эту башню (и это не только одна башня, насколько мне известно, там планируются и другие сооружения, другие здания, речь идет о строительстве так называемого «Газпром-сити»), вы же знаете, -- это Охта. Я там жил почти пять лет, рядом буквально, я знаю, какие там архитектурные «ценности». Это здания, построенные пленными немецкими солдатами после второй мировой войны, так называемые засыпные здания. Я помню, первый раз попробовал гвоздь забить в стенку -- он у меня фьють и съехал. Там засыпные стенки, эти здания внешне смотрятся неплохо, капитально, но, в общем, никакой ценности из себя не представляют. Понимаю озабоченность тех, кто говорит о том, что это очень близко к историческому центру. В целом я, конечно, разделяю эти озабоченности. На протяжении жизни прошлых поколений, конечно, Петербург стал выдающимся центром мировой культуры и архитектуры, но наши поколения почти ничего не сделали. И, конечно, нужен какой-то свежий воздух здесь, нужны какие-то центры, которые бы давали толчок развитию, в том числе и деловой активности».
Представляю, какая «косточка» попалась бы Виктору Викторовичу, если бы он увидел на месте бывшей шведской крепости Ниеншанц странное произведение «газпронефтевской» архитектуры. И могу только предположить, какой набор высказываний писатель и настоящий петербуржец Конецкий, не стесняясь, применил бы по поводу «свежего ветра» архитектурных перемен, истоки которого можно поискать в незабитом гвозде.
И уж никак не рискнул бы повторить вероятный ответ капитана и моряка Конецкого третьему лицу в государстве и одному из многочисленных посланников Питера в Москве господину Миронову на его предложение: «Городу необходимы инвестор, подобный «Газпрому», и современный деловой центр, и меня вполне устраивает выигравший проект небоскреба. А разместить его лучше на Васильевском острове, около морских ворот города. В случае такого расположения зданием можно будет любоваться, и оно не будет нарушать никакие исторические архитектурные доминанты».
Думаю, что в ответ последовал бы набор троеточий. И очень хорошо, что идею «не нарушить «доминанты» вообще всерьез не рассматривали, иначе страшно подумать, что со Смоленского кладбища, где упокоился Конецкий, было бы видно это чудное творение эпохи свежего ветра новых питерских времен. Нет, не было бы тогда покоя душе Виктора Викторовича.
«Никто пути пройденного у нас не отберет» -- название книги и надпись на надгробном памятнике писателя. И в путь с Виктором Викторовичем по Ленинграду, Петербургу, стране, миру и времени отправится еще не одно поколение его читателей. И новые времена покажут, насколько прозорлив и мудр был писатель Конецкий, которого все же смело можно назвать певцом своего города.
Виктор Конецкий задумывал подготовить книгу на основе материалов своего архива, даже название придумал — ироническое — «Барашки». «Барашки» — это пена... По словарю: «белая пена на гребнях волн, образующаяся в результате опрокидывания гребней волн под действием ветра; тоже: зайчики, беляки, белоголовцы, белки, белыши, бель, завой, кудри».
Молодежь Эстонии. Нелли КУЗНЕЦОВА