ЕВГЕНИЙ СИДОРОВ. «МЫ ВСХОДИМ НА КОРАБЛЬ...»

Читаю Виктора Конецкого и думаю, как сказочно быстро тает экзотика, исчезают тайны. Ещё вчера что-то было, какие-то последние клочья романтического паруса маячили на горизонте, а сегодня всё уже превратилось в историческое переживание — и ветер странствий, и запах солёных брызг, и радость открытия новых земель. Стареем, брат, стареем... Одна надежда, что есть глубины, неисчерпаемые временем, и их освоение будет продолжаться до тех пор, пока жив человек. На море ли, на суше, в звёздном ли космосе он будет упорно и жадно всматриваться в земную действительность, пытаться понять своё время и, конечно же, себя самого, отправившегося однажды в жизненное путешествие — от рождения до смерти, от первой своей гавани до последнего причала.

Писатель-моряк Конецкий из породы таких людей. Была в его книгах экзотика, да схлынула давно. Человек в пути остался, наш современник в «море жизни». Конецкий начинал рассказами в середине пятидесятых, успешно работал в кино (назову только самые известные ленты, сделанные при его участии, — «Путь к причалу», «Полосатый рейс», «Тридцать три»). Однако его подлинное писательское своеобразие определилось позже, с выходом книги «Солёный лёд» (1969).

Для отрока, в ночи глядящего эстампы,
За каждым валом — даль, за каждой далью — вал.
Как этот мир велик в лучах рабочей лампы!
Ах, в памяти очах — как бесконечно мал!

 

В один ненастный день, в тоске нечеловечьей,
Не вынеся тягот, под скрежет якорей,
Мы всходим на корабль, и происходит встреча
Безмерности мечты с предельностью морей.

Перевод Марины Цветаевой

Стихотворение Шарля Бодлера «Плаванье», любимое с отроческих лет, сопровождало Конецкого в жизни и литературе. Он возродил и преобразил традиционный жанр морских путевых заметок. До него в современной советской прозе был, по существу, только один значительный опыт такого рода — знаменитая «Ледовая книга» Юхана Смуула. Но Смуул не моряк, хотя родился и вырос на островах Балтийского моря. Путешествие в Антарктиду было для эстонского писателя важным, но всё-таки эпизодом в жизни. Конецкий знал море и моряков изнутри, это был его быт и работа; поэтому произведения Конецкого имеют, помимо всего прочего, немалый познавательный интерес для читателя. Но главное не в этом. Конецкий писал свои «путевые» повести с дальним нравственным прицелом. Автор, как правило, присутствует в них сам: он или рассказчик, или слушатель, или сочинитель дневника, или комментатор происходящего, но всегда - это Виктор Конецкий. Обаяние личности автора в немалой степени определено тем, что он щедро наделён чувством юмора, умён и ироничен. Эта ирония, как и водится среди действительно воспитанных людей, прежде всего, направлена на самого себя и, лишь потом, на некоторые, отнюдь не вдохновляющие явления жизни. Конечно, здесь сказывался коренной ленинградец не в первом поколении. Личность, в главных своих основаниях, пронесена как бы нетронутой сквозь блокадное детство, флотскую военную службу, странствия по свету, одиночество. Она упорно возвращается к лучшему в себе, а стало быть, к людям. «Истинная проза, — замечал Конецкий, повторяя А. Платонова, — есть открытие для людей реальной возможности более достойной жизни...» И ещё, во всём, что писал Виктор Конецкий, прямо или отражённо, жила память целого поколения, не воевавшего, но видевшего войну вблизи, вдоволь хлебнувшего её горького опыта. Отсюда (а не только от флота) острое осознание писателем коллективной солидарности, общего нравственного кодекса, гражданского долга, единой в главном судьбы своих сверстников.

Писатель Виктор Конецкий — отличный собеседник, причём, даже порой развлекая нас, он исподволь ведёт свою серьёзную партию. Он и сегодня обращает читателей к самым важным вопросам современной духовной действительности — о смысле жизни, о человеческой совести и свободе, о судьбах культуры. Эти вопросы задавались в бессонные ночи над рукописью, в дневниках, в размышлениях над фактами, психологией реальных и вымышленных героев, над прочитанными старинными книгами и летучими газетными статьями наших дней. Они, эти вопросы, подобно нервам, пронизывают живую плоть прозы Конецкого и незаметно учат нас быть честными перед самим собой, перед своим сознанием.

Конецкий — неисправимый стихийный моралист и доморощенный философ — очень уж это русская писательская, да и вообще народная духовная черта. Приведу в качестве иллюстрации характерное его рассуждение о лжи, как одной из причин физических болезней человечества: «Живое существует миллионы лет только потому, что отражает в сознании окружающий мир именно таким, какой он есть в своих ипостасях. Когда человек лжёт, он нарушает миллионолетний закон живой природы. Миллионы лет гибло до срока и не давало потомства всё то, что лгало, то есть искажало в своём отражении черты реального окружения, называло, например, черное — белым. Не такая дурочка Природа, чтобы полагаться только на совесть в деле спасения человечества. Она заложила в каждого из нас по химической мине со взрывателем замедленного действия. Есть, оказывается, судья, который недоступен звону злата, и который все дела знает и наперед, и назад. Рак, или всемирные волны гриппа, или ишемическая болезнь — это всё черти пляшут на столах, по причине ослабления эффективности системы иммунитета в нас с вами. Мало плачем и мало смеёмся. Даже при чистой совести не можем разобраться в потоке информации, вовремя отличить правду от кривды. А допустив неправду, даже и вполне бессознательно, так поздно осознаём этот прискорбный факт, так за время осознания накручивается на прошлую ошибку чудовищно много следствий, что и никакого мужества не хватает признать её; рубить запутанный узел становится так опасно, что мы для пользы дела просто-напросто и не оглядываемся». В подобных, иногда полушутливых, размышлениях серьёзно проглядывает самая суть этого писательского образа, сочетающего в себе резкую твёрдость суждения с какой-то душевной ранимостью, незащищенностью. Задубелая, просоленная кожа морского волка и чуткий радар внутри, нервно и благодарно пеленгующий сигналы добра и правды из окружающей среды, даже если они едва слышны сквозь помехи. Писатель исповедует нравственный максимализм, но прощает маленькие человеческие слабости. Для него здоровый дух заключён в таких опорных проявлениях личности, как порядочность, товарищество, бесстрашие мысли. Эта жизненная философия, разумеется, не содержит в себе никаких открытий, она, можно сказать, старомодна и сентиментальна, но тем вернее достигает нашего чувства. Должно же быть что-то неизменное и в нас самих, и в мире, что связывало бы взрослого человека с детством, а усталую зрелость всего человечества с его ранним моральным восходом!

У Конецкого своё особое место в нашей литературе. Попытки определить его прозу как маринистику, безусловно, недостаточны. Тут другой, не тематический, а нравственно-философский план важен — условно говоря, мелвилловский, а не Конрада или Станюковича. Если брать современную русскую прозу, то для меня очевидна глубокая связь Конецкого с Василием Шукшиным и на уровне стиля — в диалоге, в сказе, — и, самое главное, на уровне бытийном: «так требует моя русская совесть, законы которой неисповедимы». Близок Конецкий и Юрию Казакову, особенно его «Северному дневнику» с замечательными программными рассуждениями о подлинном и мнимом мужестве писателя.

Конецкий владел даром магической достоверности, не имеющей ничего общего с натурализмом. Он художник, избравший путь лирического постижения жизни. Высокое духовное напряжение его прозы поддерживается образом автора, буквально заполняющего почти каждую клеточку письма: «Если считать искренность главным условием художественной глубины и ценности произведения искусства, то от художника требуется исповедь, требуется бестрепетное заглядывание в себя самого, в своё самое интимное нутро, в самый центр противоречий своих мыслей, в самое слабое место души». Надо было иметь смелость поставить себе такую задачу. И ещё большую — следовать до конца в попытках её художественного решения. Виктор Конецкий всегда стремился честно соответствовать своей творческой программе. Сор и прелесть жизни даны в его книгах почти в реальных пропорциях, но господствующая, побеждающая интонация возникает и крепнет там, где писатель остаётся один на один с читателем и доверчиво, на пределе искренности делится с ним своим опытом, вчерашними и сегодняшними заботами, размышлениями о вечном и преходящем, воображением, восторгом перед жизнью и неизбежной печалью о прошлом.